Сегодня 11 февраля 2024 года. Сегодня день рождения Льва Мигдальского, ему бы исполнилось 85 лет.
В память об этом дне, мы решили опубликовать часть его книги "Байки деда 2", в которой он рассказывает о своей личной жизни, о своем детсве, юношестве и молодости, о том, чего мы раньше не знали о Льве.
Части книги мы публикуем с разрешения самого Льва.
БАЙКИ ДЕДА 2
ЖИЗНЬ МОЯ, ИЛЬ ТЫ ПРИСНИЛАСЬ МНЕ…
Мне уже много лет. И удивительное дело, вчера я минут пятнадцать вспоминал, как зовут мою жену. А то, что было со мной в детстве встает перед глазами как кино.
Наша квартира, двухэтажный, рубленый из дерева дом. Железная дорога. Она проходила совсем рядом, за забором, постоянно напоминала о себе гудками и свистом, кормила и снабжала информацией. Не случайно она прошла через судьбы моих родственников. Отец мой служил начальником железнодорожной станции нашего городка, где мы жили. А мать моя работала главврачом городской больницы. От шума железки защищали толстые бревенчатые стены нашего двухэтажного дома. Деревянная лестница вела на второй этаж. Напротив лестницы находился общий туалет с выгребной ямой и постоянным запахом. По обе стороны от лестницы располагались три квартиры – комнатки размером до 25 кв. м и общая кухня с огромной русской кирпичной печью с небольшой лежаночкой вверху. В каждой комнате находилась своя печь, отапливаемая дровами. Обычно на ней готовилась незатейливая еда. Дрова хранились в длинном ряду дощатых двухэтажных сараев по ту сторону широкого двора.
В праздники, свадьбы, дни рождения двор оживал. Организовывался длинный стол, выставлялась какая-то закуска, бутылки, появлялись гитара и аккордеон. В будние дни натягивались веревки, и во дворе сушилось выстиранное белье.
В основном секретов никаких не было. Все знали обо всех всё и сообща или критиковали или поддерживали. Сейчас трудно представить, как можно жить на 25 кв. м и как вообще руководящие работники можно существовать на таких условиях.
В соседней комнате жили два моих товарища – Вовка и Мишка. Поскольку моя мать целый день была на работе, а вечером еще часа два сидела с принесенными документами, то тётя Зина, соседка, вместе со своими детьми опекала и меня. Жильцы в третьей комнате постоянно менялись.
Надо сказать, что в начале войны, мне тогда исполнилось два года, отец ушел на фронт. Там отец нашел фронтовую подругу, о чем честно сообщил матери. Думаю, что это было ей обидно и тяжело, но она выдержала, осталась одна для меня на всю оставшуюся жизнь. Моя единственная любимая мать.
Так начиналось мое существование. Сначала меня устроили в продленный детсад, потом появилась какая-то бабушка, помогавшая матери. Где-то шла война. Было очень голодно. Помню, как в садике нас три месяца кормили только пшеном и чаем. К весне появлялся прикорм – сивериха, это набухшие сочные почки елей и сосен. Я их люблю пожевать и сейчас. Сплошные витамины. Собирали щавель, взошедшие пестики, пекли из них пироги.
Однажды пацаны где-то сперли целый лист жмыха, прессованного после отжима масла зерна подсолнечника вместе с шелухой. Это было такое объедение. Позднее шли грибы. Возле госпиталя, где работала мать, стоял хороший сосновый лес. В восемь лет я повадился ходить туда за грибами. Почему-то в те годы я почти не встречал конкурентов грибников. Думаю, оставшимся в городе женщинам было не до леса, а детей пускать одних боялись: вдруг заблудятся.
Я не боюсь леса. Наоборот люблю бродить по звериным тропкам, слушать шум листвы. Ориентироваться помогает шум проезжающих где-то недалеко машин, гудки и стук колес близкой железной дороги, движение облаков. Многочисленные муравейники всегда на южной стороне деревьев. Зато как приятно усмотреть в толще мха коричневую шляпку белого гриба, желтенькие пятнышки лисичек, облепившую старый ствол сплошную шубу опят. Приятно было пощипать ароматные земляничинки, сорвать горсть черники или клюквы. Но собирать их, сидя на корточках, отбиваясь от тучи комаров – это удел женщин. С полным ведерком грибов я возвращался к госпиталю, где мне тут же готовили поджаренную добычу, остальное я уносил домой. Часть добычи отдавалась соседям. Вообще не было в моде жмотничество, даже в трудные военные времена старались как-то поделиться с близкими. Хотя существовали и случаи воровства, и грабежи. Но память сохранила только хорошее.
Хорошо помню, как в трудном 43-м году мать принесла домой баночку меда. Его принес выздоровевший и выписавшийся больной в знак благодарности.
В это же время пошла мода на свободных клочках земли разводить огородики, появилась картошка, прочие овощи. Стали разводить кроликов, поросят в сараях. Отличная добавка к еде.
Магазины были пусты. Вся промышленность страны работала на армию. Зато на многочисленных «толкучках» можно было найти почти все. Вот потертый кожаный полушубок, владелец наверняка погиб. Вот отглаженные кальсоны, аккуратно подштопанные носки. Перелицованная одежда. В цене каждый кусок материи. Особый дефицит – иголки и нитки. А рядом пузатый самовар, разно-комплектные чашки, поржавевший инструмент. Страна начинала шевелиться.
В это же время в квартирах развелись мыши, тараканы, блохи и вши. Для защиты от вшей в общественных банях появились пропарочные камеры. В бане раздевался, одежду вешал на специальные вешалки и сдавал банщику. Ее размещали в камере с высокой температурой, все вредители погибали, а ты получал приятную горячую, сухую одежду.
Наконец война закончилась. Улучшались условия жизни. Главное – можно не тревожиться о еде.
Учеба давалась мне легко. Хотя я был не слишком силен и тощ, девочки рано стали обращать на меня внимание, даже дали прозвище – «кадет, на палочку одет». Внимание девочек меня как-то раздражало. Позже наладились с ними какие-то товарищеские отношения. Вчетвером с тремя одноклассницами мы создали даже тайное общество: «ЛКНД» – «лентяи, которым нечего делать». Вечерами собирались у кого-нибудь, иногда кто-то приносил ходившие по рукам прозу, стихи, обсуждали интересные литературные произведения.
Многое казалось непонятным, но интересным, мы пытались самостоятельно разобраться в этом. Запомнились обязательные осенние поездки на картошку. Девочки привили мне интерес к танцам.
Дома на меня легла обязанность покупать продукты, наводить порядок, топить печь зимой. Позже я приноровился обедать в дорожном ресторане, где ко мне привыкли и порцию давали побольше, а порой угощали чем-либо.
В восемь лет я приступил к хозяйствованию. Мне активно помогали некоторые одноклассники, не слишком удачливые в учебе. Я объяснял им неясные моменты, давал списывать. За это мой накачанный одноклассник Аркашка всегда помогал наколоть дров, что-то отремонтировать. После этого мы шли к нему в семью, где было огромное количество детей. Там меня обязательно сажали сначала за стол. Однажды Аркашка, провожая меня в сенях, сунул мне в руку какой-то пузырек. Посмотрел – какая-то жидкость. «Пей, пей. Это я у отца свистнул». Глотнул, и во рту у меня разорвалась бомба. Зато улица внезапно окрасилась в сильные, яркие тона и вообще пошла вразнос. Она качнулась сначала вправо, затем влево, а после вообще побежала вперед быстрее меня. Домой я все же добрался, мать все поняла, положила спать. Досталось в основном Аркашке от его отца.
Как я писал раньше, третья комната в нашей квартире была какой-то проходной. В ней то поселялся кто-либо, то исчезал. Так появились два музыканта, до войны работавшие в одесской консерватории, отсидевшие в российском лагере за свое еврейское происхождение, в пятидесятые годы освобожденные без права жить в большом городе. Совершенно не приспособленные к самостоятельной жизни скрипач и пианист. Они устроились на работу в нашем городском дворце культуры, в частности вели музыкальные кружки для детей. Скрипач взял меня в свою группу, но для знакомства с основами музыкальной грамоты предложил начать с домры.
На занятиях в кружке было легко и интересно. Нас не мучили гаммами, мы с удовольствием играли народные песни, осваивали одну вещь за другой. Музыкантом я не стал, но в музыкальных конкурсах участвовал.
Но этот разговор я начал потому, что меня зацепила судьба этих людей. Они проработали в ДК года полтора, затем ими заинтересовались органы. Как так, бывшие преступники работают с детьми. Их немедленно уволили. Я не знаю, как они устроились в дальнейшем. Было жаль их, в очень пожилом возрасте оказались без дома и работы. А комнату занял снова какой-то артист.
Жизнь текла легко и свободно, как река, но как поток иногда взбрыкивает на порогах, на крутых поворотах, так и в нашу жизнь порой вплетались интересные, порой трагические события, обычно непосредственно с дорогой связанные.
Так наш город и вся страна были потрясены происшедшим рядом с нашим городом событием. На перегоне на полной скорости столкнулись пассажирский и товарный составы. Была масса погибших. На тупиковой ветке стояли три вагона-холодильника для хранения трупов. Город был забит родственниками, приехавшими на опознание. Эта беда затронула как будто каждого.
В те дни на работу к матери поступил телефонный звонок:
«Здравствуйте, с вами сейчас будет говорить товарищ Сталин». И следом спокойный глуховатый голос: «Глубоко Вам сочувствую. Как много пострадавших поступило к Вам, все ли необходимые материалы у Вас есть?» Это внимание вождя поразило. И действительно всё, что было нужно, сразу же поступило.
Но вот вам чёрно-белое. Буквально чуть позже началась всероссийская кампания по разоблачению евреев врачей-вредителей. Кампания может быть даже сфабрикованная по его указанию. В стране сотни заслуженных профессоров, а чуть позже и актеров были арестованы. Пошли слухи. «Вы что, собираетесь в больницу? Да ни в коем случае, отравят!» Помню, как целую неделю в нашей комнате жили сослуживица матери Есфирь Львовна с дочкой, моей одноклассницей Мариной, чтобы спастись от оскорблений, и прямых угроз со стороны когда-то может быть пострадавших людей. Кампания стихла после смерти вождя.
Вот таков был товарищ Сталин. И все же когда пришло сообщение о смерти вождя, было общее искреннее потрясение, сильнее, чем весть о гибели родственника. Далеко не сразу осмыслили эту весть.
С этим и с дорогой связано еще одно событие. После смерти Сталина было принято постановление об освобождении из заключения всех арестованных за исключением политических. И масса вышедших на свободу бывших воров, грабителей, мародеров по нашей железной дороге двинула на родину. Денег у них не было, они захватывали железнодорожные вагоны, пили чифир, играли в карты, часто на чью-то жизнь. Им нужны были деньги и женщины, для чего грабили пассажиров и жителей станций, через которые проезжали. Беспредел продолжался с неделю. Женщины не выходили на улицу. Детей боялись выпускать из дома. Потом постепенно эта муть успокоилась. И хотя это не было организовано Сталиным, но созданная им программа жизни вызвала эту муть.
Вспоминается еще – однажды в наш город добрался бродячий цыганский табор. Тогда это было обычным явлением.
Табор остановился у реки. В городе начался переполох, у кого-то пропали куры, у кого-то вывешенное для сушки белье. Многие женщины обрадовались возможности погадать на судьбу, на близких. В один день у нас дома появились два мужчины. Они просили мать поехать в табор, посмотреть очень больного человека. Мать собрала чемоданчик, взяла с собой меня и мы поехали. В таборе мы прожили два дня. Спали в брезентовом шатре на удивительно мягкой перине, ели прямо с костра, вечером слушали завораживающие песни под гитару. Утром я пошел прогуляться. Передо мной шла, постреливая глазками, девчонка моего возраста. Неожиданно она схватила руками подол юбчонки, резко подняла его. Блеснула совершенно голая попка. Девчонка расхохоталась и убежала. Я стоял, ошеломленный.
Запомнились и приятные события того времени. Так мы с нетерпением ждали первого апреля. В этот день ярко светило солнце, обязательно объявлялось снижение цен на продукты питания, появлялась масса мандаринов. Страна активно восстанавливалась. Мать даже сумела отправить меня в детский санаторный лагерь на Черное море за Одессу. Я ехал на поезде через полстраны, через бывшие когда-то под гитлеровцами города и села. Увиденные бесконечные следы развалин позволили понять, что пережила страна.
Позже, уже в институте, я стал задумываться о своих предках. Кто они? Чья кровь живет во мне?
Интересна история жизни матери /на фото Мать – Мария Андреевна/. 
В 18 лет она ушла в лихие послереволюционные годы из родной деревни, когда просто выжить, найти еду было проблемой, поступила в медицинское училище, отработала три года акушеркой, лично приняла 24 младенца, что зафиксировано в выданном ей дипломе. С оставшейся где-то семьей никакой связи не поддерживала, поступила в медицинский институт, закончила с отличием.
Инициативная, контактная в отношениях с людьми, всегда доброжелательная. Для меня она осталась самым главным человеком.
Судьба отца была очень похожа. Тоже из деревни, также институт и интересная работа.
Я, опять же, легко поступил в институт. Отец, узнавший об этом из писем матери, приехал лично, привез кучу подарков. Звал навестить его вторую семью. Оказалось, что у меня имеются сводные брат и сестра. Мы повстречались, после некоторой неловкости притерлись. Жизнь есть жизнь.
Позже мне захотелось познакомиться с многочисленной родней отца в селе на Западной Украине. Оказалось, что это совершенно особый мир. Рой белых мазанок под соломенной крышей по склонам многочисленных ярко зеленых балок, улочки деревень, увешанные по бокам белыми, коричневыми до черноты или ярко красными гроздями вишни, заросли кукурузы. И дома оказались совершенно необычными. В пятидесятые годы в украинской деревне кирпичных зданий практически не было. Снаружи и внутри обмазанные глиной с коровьим навозом по деревянному каркасу стены были красивы и, наверное, достаточно теплые. Глинобитные полы требовали постоянной затирки. Красоту и чистоту создавала постоянная побелка. Удивительно, что в деревне не было бань. Позднее мои украинские родственники часто приезжали ко мне. Они в первую очередь шли в санузел посидеть в ванне. Дома они мылись обычно в тазике. Конечно это очень старое впечатление. В более поздние приезды к ним я уже жил в удобных кирпичных зданиях, ходил в туалет, а не в кукурузную чащу. Но все равно остался налет особого украинского духа, гостеприимства. Как это – приехать и не посетить дома каждого родственника с обязательным пышным застольем под порядочную дозу чудесной самогонки – это было бы просто оскорблением. Мои двоюродные братья и сестры брали меня под защиту, таскали на местные вечеринки и танцульки. Все было интересно, хотя иногда ко мне сурово обращались: «Чего стоишь, москаль? Не нравится у нас? Мотай к себе. Не держим».
Совсем другим был мир родственников моей матери. Какие-то суровые индивидуалисты, не слишком связанные семейными узами, похожие на окружающую таежную природу. С ними я тоже связался, написав письмо в село Вохму.
Оказалось, это старинное селение, связанное с историей России, в частности недалеко от этого места совершил свой подвиг Сусанин. Из-за весеннего бездорожья попасть туда оказалось возможным только на самолете. Дремучая глухая тайга вокруг, рубленые из толстенных бревен дома. Сестра матери Татьяна раскрыла сундуки, вытащила домотканые скатерти, ярко расшитые рушники, рассказала историю семьи. Тяжелая жизнь раскидала людей по миру.
Интересна судьба сестры матери – Евфалии. Был хороший муж, крепкое хозяйство. Но наступила эпоха борьбы с кулаками. Отбирали нажитое, арестовывали, высылали в лагеря. Дошла весть, что завтра и к ним придут. Решились, бросили дом, хозяйство, жизнь дороже. С небольшими накоплениями ушли ночью в неизвестное. Добрались до небольшого поселка Красноуральск, занялись промывкой золота, построили дом.
У Евфалии я тоже побывал, муж ее к тому времени умер. Поразило то, что прямо посреди улицы в вырытой траншее с водой стояла драга, с грохотом добывая и промывая золотоносный песок. Тетка рассказывала, что копая огород, они всегда добывали горстку ценного песочка.
С родственниками у меня всегда сохранялись добрые отношения. А вот с девочками было сложнее. Они часто «ложили» на меня глаз, увы, меня это раздражало. И появлялись врагини.
Любовь пришла неожиданно. В восьмом классе у нас появилась новая учительница английского. Она не была профессиональным педагогом. Просто судьба забросила ее в Англию, где она прожила лет десять. Из-за нехватки персонала она стала нашим педагогом. Раскованная, разговорчивая, доверчивая ко всем нашим отговоркам, Варвара Николаевна стала нашим любимым преподавателем. Половину каждого нашего урока занимали ее рассказы, что, конечно, не способствовало нашим успехам. Но главное, у нее была дочка, учившаяся в параллельном классе, Эоника – Ника. Её папа, грек, пропал еще в английское время. Её огромные голубые глаза, постоянный звонкий голос, её какое-то добросердечное отношение к каждому собеседнику сделали Нику яркой звездой. Из-за неё, чтобы видеть её, я записался в географический кружок, увлекся танцами. Наверное, я ни разу не разговаривал с нею непосредственно, не станцевал с ней ни одного танца, но я все время думал о ней. Где-то я достал её фото, любовался ею, думал о ней. Что она думала обо мне, я не знаю.
Но даже после окончания школы от одноклассников я знал каждый ее шаг. Я знал, что их родственники, занимавшиеся рыбной ловлей, имели домик на берегу Черного моря в поселке Эшер в 10 км от Сухуми. Когда я уже стал студентом, узнал, что Варвара Николаевна серьезно заболела. Ника перевезла ее в Эшер, сама стала работать в океанографической лаборатории.
Я очень переживал во время грузинско-абхазской войны, когда по сводкам линия фронта проходила как раз по Эшеру, потом от одноклассниц узнал, что все кончилось благополучно. В дальнейшем я пару раз, будучи в Сухуми, заезжал в Эшер, навещал Варвару Николаевну, привозил подарки, обязательно цветы. Нику я так и не встретил. Такая вот история первой любви.